В Питтсбурге, в зале Хайнц-холл, Уинтона Марсалиса почти не видно. Тридцать с лишним лет назад он стоял здесь впереди — 22-летний вундеркинд, выдувавший концерт Гайдна под палочкой Лорина Маазеля. Сегодня же композитор прячется в самой гуще своего симфонического оркестра: чёрный костюм, море струнных и деревянных духовых. Самого Марсалиса это скорее радует. «Это моя вещь, — говорит он наутро, — но не моё шоу». Вещь называется All Rise — первый симфонический опус музыканта, написанный в 1999-м. Джазовый бэнд на 15 человек, оркестр на 50 и хор из сотни голосов — исполинский гибрид, который нью-йоркские филармоники с Куртом Мазуром впервые сыграли на рубеже тысячелетий. Теперь 12 частей этой «американской мифологии» откроют Эдинбургский международный фестиваль: на сцене Ашер-холла соберутся больше двухсот артистов.
В прежние годы Марсалис был полемистом, вооружённым сводом правил и жаждой спора. Сейчас он мягче: охотнее отдаёт должное другим, говорит о соавторстве, а не о поправках. «All Rise — упражнение в сотрудничестве, — объясняет он. — Саундтрековый композитор Джеймс Оливерио учил меня оркестровке прямо на ходу. Великий австрийский фаготист Милан Туркович помогал с группой деревянных. Но главным был Курт Мазур. Он всё подначивал: “Боишься писать для филармонии?” Курт видел сегрегированный Нью-Йорк и хотел музыки, которая сводит людей вместе». Подростком Мазура призвали в немецкую армию в последние месяцы Второй мировой. «Он говорил мне: “Думаешь, нацизм уникален для Германии? Он может случиться и здесь. Это не от бедности — просто многие немцы хотели вести себя именно так”. Я с Юга и прекрасно это понимаю». Сам Марсалис построил симфонию не на джазовых переложениях Бетховена, а на танцевальной музыке, понятной каждому американцу: регтайм, англо-кельтские скрипичные наигрыши, новоорлеанские марши, европейский контрапункт. «В классике контрабасы молчат подолгу, у нас они играют всё время. В классике перкуссия — акцент, а в джазе и латине — это всё. Ищешь общую землю, точку пересечения. Колтрейн называл это универсальным коэффициентом. Как слово “мама” — везде звучит и чувствуется одинаково».
All Rise пропитан духовными, госпелами и европейской религиозной музыкой. Но вера Марсалиса, по его словам, не меняется с детства: глубокая, но без догм. «Я много времени проводил с двоюродным дедом, родившимся в 1883 году. Он высекал надгробия. Когда смерть так близко, поневоле станешь религиозным. Но догму я не принимаю. Спаситель был беден, церковь богата. Спаситель дал обет бедности и сказал: “Любите людей”. А многие верующие не любят тех, кто не разделяет их религию. Моё либретто постоянно спорит с этим». На сцене Питтсбурга, где когда-то он был самым юным, Марсалис теперь, скорее всего, самый старший — и как будто доволен тем, что растворяется в звуке, а не стоит перед ним.
Источник: theguardian.com
